заметки перед публикацией последнего романа Набокова
В конце ноября в России начнётся продажа русского перевода последнего романа Владимира Набокова — «Лаура и её оригинал» («The original of Laura»). Это — официальный перевод названия. Ранее книга упоминалась как «Подлинник Лауры» или «Оригинал Лауры».
Обложка англоязычного издания романа
Набоков интриговал читателей всегда. Он придумывал поэтов, чьи произведения «переводил» (на самом деле — сочинял сам). Он сам комментировал свои труды, выдавая комментарии за чужие. Он многократно зашифровывал собственное имя в латинском написании, вводя персонажей с причудливыми именами в свои романы (таким образом появились загадочные Adam von Librikov, Vivian Darkbloom, Baron Klim Avidov и другие). В англоязычном рассказе «Сёстры Вейн» он из первых букв слов в последнем абзаце составил отдельную фразу, и, естественно, отнюдь не в сноске к тексту предупредил читателей о том, чтó там спрятано (колоссальная работа для переводчика — адекватно перевести такой абзац). Неудивительно, что последний, незавершённый роман Набокова обернулся самой длительной мистификацией. «Что за „Подлинник Лауры“, о чём он?» — долгие-долгие годы недоумевали набоковеды-любители. И лишь избранные набоковеды-профессионалы, близкие к семье писателя, тихонько посмеивались в усы — они-то знали, о чём этот роман, пусть и неоконченный. И понимали, хотя бы примерно, как долго нужно выдержать паузу, чтобы максимально подогреть интерес читателей. Набоков как автор существует вне моды и конъюнктуры — к счастью, он всем всё доказал ещё задолго до своей смерти в 1977 году. Однако сейчас общий ажиотаж вокруг Набокова, по крайней мере в России, немного поутих. И самое время его слегка возродить.
Новый роман — очень привлекательная «ловушка», а роман, издаваемый якобы против воли самого Набокова — вдвойне привлекателен. Запретный плод сладок, покопаться в черновиках писателя хочется всем читателям и так далее. Но здравая доля скепсиса, выраженная в настоящей заметке словом «якобы», всё равно присутствует. Можно задать много вопросов о судьбе «Подлинника Лауры», но ограничимся одним: если Набоков так не хотел публикации своего последнего романа, и завещал уничтожить рукопись (точнее, карточки, на которых Набоков всегда писал свои произведения), почему он этого не сделал сам? Несомненно, на этот вопрос можно получить идеально гладкий ответ от набоковедов. Только вдругорядь употребим слово «якобы» — это будет якобы гладкий ответ. Потому что истинные намерения Владимира Набокова знал лишь он сам, его жена Вера, и, возможно, его сын — Дмитрий, ныне здравствующий. Хотя, если согласиться с предположением, что Набоков вовсе не запрещал публиковать «Подлинник Лауры» и не призывал его уничтожать, возникнет другой вопрос, не менее резонный: зачем же нужно было ждать тридцать два года до уже-почти-произошедшей публикации, если ровно десять лет назад, в 1999 году, был отличный повод для публикации — столетие писателя?
Владимир Владимирович Набоков как бы говорит нам — ещё неоднократно я вас помистифицирую
Однако, как бы то ни было, публикация последнего романа Набокова выгодна всем со всех возможных сторон. Творчество Набокова в массовом восприятии сверкнёт ещё одной гранью. Оно же, творчество, приобретёт завершённость для исследователей, ранее не имевших доступа к рукописям писателя. «Подлинник Лауры» принесёт определённую материальную выгоду Дмитрию Набокову, переводчикам, издателям, периодике, а в дальнейшем, не исключено, телевизионным и кинопродюсерам, режиссёрам, артистам. В конце концов, на нашем сайте появится заметка об этой книге. Ради всего этого можно ведь пожертвовать волей покойного писателя. Ибо не факт даже, что она была.
18.11.2009
Об авторе.
Григорий Аросев (1979, г. Москва) — театровед, журналист, писатель. Окончил ГИТИС. Работает на телеканале «Культура», шеф-редактор студии художественного кинопоказа, а также в ИТАР-ТАСС. Сотрудничает с рядом московских изданий.
Если у вас есть вопросы по поводу опубликованных статей, вы можете их задать автору, написав по адресу g.arosev@rambler.ru
| Добавить в закладки: |          |
Двухсотлетие Николая Гоголя сейчас упоминается везде — на радио, телевидении, в газетах и журналах, книжных магазинах и всех мало-мальски связанных с литературой интернет-ресурсах.
Размах нынешнего окололитературного «пиршества» до пушкинского юбилея десятилетней давности не дотягивает. Однако возникает вопрос, почему — разве Гоголь менее важен для русской литературы, чем Пушкин? Образованным людям в голову не придёт измерять и сравнивать значимость таких фигур. Ибо абсурд. На одной чашке весов «Пушкин — наше всё», на другой — "Все мы выросли из гоголевской «Шинели». Что перевешивает? Ничто. Это — как раз тот случай, когда надо не выбирать из двух прекрасных вещей, а наслаждаться обеими. Но не зря была сделана оговорка — «образованным людям». Их, к счастью, очень много. Но они — не все. А вот среди принимающих важные решения их, образованных, не так много. Как сказал гражданин Огурцов — «товарищи, есть установка — весело встретить Новый год». То есть, провести юбилей Гоголя. Но так как в иерархии массового сознания он стоит чуть пониже Пушкина, то и установка была соответствующей.
Однако любая пропаганда прекрасного, пусть и чрезмерная, идёт на пользу. Гоголя слишком много не будет. Старшее поколение может его перечитать и ещё раз порадоваться, среднее — перечитать и осознать чуть больше, чем было понятно до сих пор, а молодое — впервые открыть для себя гоголевский мир. Главная составляющая этого мира — его волшебная многогранность. Тематическая, жанровая, идейная, языковая.
Николай Гоголь прожил, как многие выдающиеся личности, очень мало — сорок два года (не дожив до очередного дня рождения менее месяца). Но его гения хватило на то, чтобы определить развитие прозы и драматургии на многие десятилетия вперёд. И приводить примеры бессмысленно, поскольку каждое его произведение — начиная с самого маленького забавного рассказа из «Миргорода» или «Вечеров на хуторе», и заканчивая «Мёртвыми душами» и «Ревизором», — безусловный эталон, критике и сомнению не подлежащий.
Была упомянута жанровая многогранность Гоголя. Но заметим, что при совершенстве гоголевской прозы и драматургии, область поэзии осталась им неохваченной. Ранняя поэма «Ганц Кюхельгартен», опубликованная неизвестным добросердечным издателем и ныне известная лишь знатокам, явилась абсолютной неудачей Гоголя (Подымается протяжно // В белом саване мертвец, // Кости пыльные он важно // Отирает, молодец!), в связи с чем автор добровольно скупил все доступные экземпляры и сжёг их (как отмечает Набоков, таким образом, в его литературной жизни наблюдается роковая цикличность — Гоголь начал и закончил самосожжением). Но ранние произведения на то и ранние, чтобы не всегда быть удачными. А в дальнейшем Гоголь всячески сторонился стихотворной формы, как таковой. Возможно, писать не хотел. Возможно, опасался повторения случая с «Ганцем». Но ведь человек, рассказывающий о природе Малороссии так сказочно красиво, как Гоголь, по определению поэт, потому что его слова — полноценная поэзия:
...в небесной глубине дрожит жаворонок, и серебряные песни летят по воздушным ступеням на влюблённую землю, да изредка крик чайки или звонкий голос перепела отдаётся в степи.
Или, к примеру, описание петербургской ночи. Да, сейчас эта тема вспахана вдоль и поперёк, но ведь начал-то это никто иной, как Гоголь:
Он шёл по вьюге, свистевшей в улицах, разинув рот, сбиваясь с тротуаров; ветер, по петербургскому обычаю, дул на него со всех четырёх сторон, из всех переулков.
Это ведь всё — поэзия! В первом случае — эстетически приятная, во втором — печальная и жестокая, но ведь поэзия. Только не срифмованная. А с рифмовкой-то сложностей нет — «Ганц Кюхельгартен» доказывает, что стихотворной техникой Гоголь вполне владел. Стало быть, он просто не хотел подступаться к поэзии. Это предположение, не имеющее никаких доказательств. Но ведь так хочется почитать стихи Гоголя, или понять, почему их всё-таки нет.
Впрочем, одним стихотворением Гоголя мы наслаждаемся почти сто семьдесят лет — ведь «Мёртвые души» имеют авторское жанровое определение «поэма». И вновь не уйти от сопоставления с Пушкиным, который заметил однажды про своего «Онегина»: «Я пишу не роман, а роман в стихах — дьявольская разница». Такой фразы про «Мёртвые души» сам Гоголь не говорил, но ведь про похождения П.И.Чичикова тоже можно сказать нечто подобное — это не роман, а именно поэма. А разницу между двумя понятиями объяснять не надо — она очевидна.
Финал как таковой в литературе очень важен, и концовки многих гоголевских произведений (разумеется, тех, которые можно считать законченными) до сих пор бьют в десятку. Немая сцена в «Ревизоре». Подколёсин, выпрыгивающий из окна. Смерть Хомы Брута и Акакия Башмачкина. «Скучно на этом свете, господа» (фраза из «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»). Свой же собственный финал Гоголь никак особо не организовал — с точки зрения интриги он умер довольно неприметно, в результате серьёзной болезни (спекуляции о том, что его похоронили до смерти, поддерживать не будем). А вот родился он действительно первого апреля — ровно двести лет назад. И для всей нашей культуры этот день в истории был, безусловно, одним из самых прекрасных.
Об авторе.
Григорий Аросев (1979, г. Москва) — театровед, журналист, писатель. Окончил ГИТИС. Работает на телеканале «Культура», шеф-редактор студии художественного кинопоказа, а также в ИТАР-ТАСС. Сотрудничал с рядом московских изданий. На искусство смотрит с профессиональной точки зрения, давным-давно задвигая своё «я» куда подальше. Жизненный принцип — «определить, значит, сузить».
Если у вас есть вопросы по поводу опубликованных статей, вы можете их задать автору, написав по адресу g.arosev@rambler.ru
| Добавить в закладки: | |
Забыл написать про эту книгу в прошлый раз. Помимо сабжа в ней еще был роман «Другие голоса, другие комнаты». Казалось бы совершенно разные истории — и если сюжет «Завтрака...» в принципе основной массе продвинутого населения известен по фильму, то второй роман Капоте — история скорее детская: про мальчика, отправившегося после смерти матери жить к отцу, которого он не видел с рождения, про дом куда он попал, про детское восприятие странного и может быть даже мистического, происходящего там, про судьбы людей, с которыми ему предстояло прожить.
Но что показалось важным мне — это как точно автор нарисовал портреты женщин в обоих произведениях: Холли Голайтли в «Завтраке у Тиффани» по-моему просто идеальный образ девушки, в которую обязан влюбиться каждый мужчина — и если Одри Хепберн в ее роли вдруг кого-то в этом не убеждает, то стоит прочитать источник. :) Подружка главного героя в «Других голосах...» в некотором смысле та же Холли, но в двенадцатилетнем возрасте — с поправкой на место и обстоятельства.
| Добавить в закладки: | |
